«Никуда ты не поедешь. Не пущу!». И тот рейсовый автобус попал в страшную аварию
Деда Григория я боялся с раннего детства. Дед напоминал старый, узловатый дуб — корявый, шершавый, но пустивший корни так глубоко в нашу землю, что вырвать его казалось невозможным.
Дом у нас на две части: в большей жили папа, мама и я. Просторная кухня с русской печью, зал с тяжелым круглым столом под плюшевой скатертью, моя комната. А в пристройке, совмещённой из небольшой комнатки и крохотной кухни с отдельным входом со двора, обитал дедушка по отцовской линии. Словно сторожевая башня нашего маленького мира.
По воскресеньям вся семья обязательно собиралась за общим столом во время обеда — такое было правило. Мама накрывала на стол, звеня тарелками, отец читал газету, а мы с дедом сидели друг напротив друга. Я всегда старался смотреть только в свою тарелку с борщом, потому что стоило поднять глаза, как встречался с его тяжелым, пронизывающим взглядом.
А правила нарушать нельзя. Точка! — говорил Григорий, когда замечал, что кто-то тянется к хлебу левой рукой или чавкает.
Тот разговор я не забуду никогда… Мне тогда было лет семь. Зима выдалась бесснежной, грязной, окна плакали от сырости. Отец пришел домой поздно, от него пахло чужими духами и морозом. Он прошел мимо мамы, склонившейся над плитой, сел за стол прямо в пальто. Лицо у него было серое, решительное. Мама замерла с половником в руке. Капля горячего супа упала на клеенку.
Я полюбил другую женщину, а с тобой, Галя, развожусь, — холодно сказал мой отец, глядя куда-то в стену. — Жить мы планируем здесь, в родительском доме, а ты с Кириллом переберешься к своим старикам. Там тесновато, конечно, зато вам будет о чем поговорить.
Мама, наклонив голову, ничего не говорила. Только плечи ее мелко затряслись, и по щекам у нее потекли слезы. Она их даже не вытирала, они просто капали в кастрюлю.
Дед молчал. Он медленно поднялся, вышел на крыльцо, закурил свои едкие папиросы «Беломор», зло сплюнул в снег, погасил окурок о перила и вернулся в дом. От него веяло уличным холодом и табаком.
Галя, — обратился старик к маме тихо. — Собери его вещи. Сейчас же. Немедленно.
Не понял? — возмутился отец, наконец повернув голову.
Голос его зазвенел наглой сталью.
Это мой дом! Наследство! Мы с молодой женой здесь жить будем. Ты, старый пень, вообще на птичьих правах тут!
У тебя нет больше дома, — отрезал Григорий. — Можешь идти на все четыре стороны. Со своей молодой женой. Я все сказал. Точка! Ты же знаешь, что со мной лучше не спорить.
Взгляд его был тяжелый, свинцовый. В такие моменты он действительно походил на языческого идола.
Знаю! Недаром тебя ведьмаком называют! — скрипнул зубами от злости мой папаша, вскакивая со стула. — Людям мозги запудрил своими сказками!
Я не ведьмак! Я — ведун. Многое знаю и предчувствую, — голос деда стал ледяным, без единой эмоции.
Он смотрел только на отца, словно препарировал его взглядом.
Иди. Пока я добрый. Если через пять минут твоя машина еще будет стоять в моем дворе, я сожгу ее вместе с твоими чемоданами. Время пошло.
Отец побледнел. Он знал эти интонации. Через десять минут взвизгнули шины старой «Волги». Больше я никогда его не видел. Говорили, он женился и уехал в ближнее зарубежье, а о том, что у него есть отец и сын, забыл напрочь.
Что ж, Бог ему судья… Старик был суров, строг, но, как теперь понимаю, справедлив. Выбросил гниль из дома, чтобы спасти стены.
Я же деда и после этого не любил! Скорее, ненавидел всей детской душой. За то, что забрал маму навсегда (она так и осталась жить с нами, тихая и вечно виноватая). За то, что занял лучшую комнату.
Но главное — за то, что он всё про меня знал. Стоило прогулять уроки в школе, сбежать с пацанами на речку вместо прополки картошки, а он уже об этом знал. Как? Загадка. Телепатия это была или зоркий глаз старого охотника — непонятно. И, конечно же, наказывал. Не скрою, доставалось часто.
Существуют правила, а их нужно выполнять. Закон жизни прост: сделал гадость — исправь добрым делом. Баланс должен быть нулевым. Я все сказал. Точка! — дед, как всегда, стоял на своем, сложив руки на груди.
... Когда мне было лет девятнадцать, приятели позвали рвануть дикарями на море. Черное, теплое, беззаботное. Мама была в командировке в области — отпрашиваться было вроде как не у кого. Так я наивно полагал. Билеты куплены, сумки собраны, выезжать планировали рано утром, пока солнце не раскалило асфальт.
А на рассвете, часов в пять утра, когда сон самый сладкий, в моей комнате нарисовался дед. Он вошел без стука. Сел на край кровати. От него пахло утренней росой и сеном.
Куда-то собрался? — тихо спросил он, хотя прекрасно видел мою сумку на стуле.
Да. На море. С друзьями! — резко ответил я, злясь, что он испортил предвкушение праздника. — А что? Не пустишь, что ли?
Угадал. Не пущу. Я все сказал. Точка!
Меня прорвало. Девятнадцать лет — это возраст абсолютного бессмертия и глупости.
Слушай, дед, я уже взрослый мужик! У меня паспорт есть и волосы до плеч! И не тебе решать, ехать мне или нет! Так что отстань! — раскричался я на старика, чувствуя себя героем.
Схватил собранную спортивную сумку и только хотел направиться к двери, как ноги у меня буквально вросли в пол. Буквально. Деревянные доски словно схватили мои кеды мертвой хваткой. Я дернул сильнее — бесполезно. Пальцы рук вдруг стали ватными, сумка выскользнула из них и глухо ударилась об пол.
Не мог и шагу ступить! Ни назад, ни вперед. А Григорий сидел на кровати, сгорбившись, и смотрел на меня немигающим, черным взглядом. В комнате похолодало градусов на десять.
Теперь ты все понял? — произнес он без крика, но звук заполнил всю мою черепную коробку. — Будет так, как я сказал! Ясно?! Сядь.
И невидимые путы ослабли. Я рухнул обратно на кровать, тяжело дыша, как после марафонского бега.
Ругался, хлопал дверью, называл его выжившим из ума тираном. Но остался. Пропустил поезд, поссорился с друзьями, которые уехали без меня и неделю присылали фотографии загорелых девчонок.
А на следующий день выяснилось, что рейсовый автобус, на котором я планировал ехать на вокзал, попал в страшную аварию: водитель заснул за рулем, машину занесло на мокром асфальте. Несколько человек погибло на месте, остальные попали в больницу с травмами. Но тогда я еще не связывал эти два момента: запрет деда и аварию. Думал — совпадение. Просто повезло. Сейчас понимаю: он это предчувствовал. Его дар сработал, остановив дурака-внука на краю пропасти.
... Несколько лет назад старик умер. Честно говоря, хоть и стыдно признаваться, я не особо грустил на похоронах: уж очень сложный был у него характер, слишком много запретов наложил в моей юности.
Я вздохнул свободнее, женившись вскоре на Светлане. Потом родилась прекрасная дочурка Галочка, названная в честь мамы. Жизнь текла ровно, счастливо, обыденно. О способностях деда вспоминалось редко, как о деревенской байке.
Прошлой зимой мы с дочей пошли кататься на санках с горки неподалеку от нашего дома. Место хорошее, покатое, народу обычно мало. На улице уже смеркалось, зажглись редкие фонари, мороз приятно щипал щеки. Галка визжала от восторга, съезжая вниз на «ватрушке». Но она все не хотела уходить, требуя «еще разочек, последний».
Признаться, я расслабился. Присел на скамейку, уткнулся в телефон, переписываясь с клиентом. Слишком поздно заметил, как дочка, взяв свои маленькие санки-ледянки яркой расцветки, перешла на другую, более крутую сторону горки. Ту, которую местные обходят стороной. Та трасса заканчивалась резким трамплином прямо над оврагом, за которым начиналась объездная дорога.
Галя! — крикнул я, но ветер отнес мой голос.
Девочка легла животом на пластик и оттолкнулась. И вдруг до меня дошло, как током ударило: разгон там такой, что тормозить ногами бесполезно, а внизу, скрытая небольшим снежным бруствером, проходит оживленная трасса! Машины шли плотным потоком, слепя фарами сквозь метель. Издалека я видел, что дочка не могла остановиться, лежа на животе, она неслась прямо под колеса огромной фуры.
Мне стало страшно так, как не было никогда в жизни. Я ринулся к ней, оскальзываясь на льду, крича сорванным голосом, но расстояние было слишком велико.
Вдруг санки неожиданно остановились сами по себе. Резко, с сухим треском. Будто врезались в невидимую бетонную стену. Прямо перед самым краем обрыва, где начинался голый асфальт дороги. Фура просигналила, уходя в левый ряд, видимо, водитель увидел какое-то движение на склоне.
Я подбежал к дочке, упал рядом на колени, хватая ее за плечи. Она была бледная, но целая.
С тобой все нормально? Ты цела?!
Да, конечно, — шмыгнула носом Галка, удивленно глядя на меня огромными глазами. — Папа, а где дедушка?
Какой, дедушка? — я выпучил глаза от удивления, озираясь по сторонам.
Рядом никого не было, только пара таких же замерзших мамаш далеко слева.
Ну… он вышел на дорогу… — пальчик дочки ткнул в сторону трассы. — Такой высокий, в темном плаще. Помахал руками вот так… — она показала жест, похожий на то, как дирижер останавливает оркестр. — И санки остановились… А еще что-то сказал, не помню что…
У меня внутри всё оборвалось. Мороз продрал по коже. Я решил, что она просто фантазирует, переволновалась, шокирована скоростью. Мало ли что померещилось ребенку в сумерках.
Мы собрались и пошли домой. Вечером, когда я укладывал ее спать, расчесывая влажные после ванны волосы, Галя пришла к нам в комнату. Светлана читала книгу. Дочка забралась ко мне на колени, прижалась теплым лбом к моему плечу и сказала совершенно будничным тоном:
Я вспомнила, что говорил мне тот дедуля.
Кто? — напрягся я.
Тот, на дороге. Он сказал: «Нельзя здесь кататься. Это правило…»
Сердце ухнуло куда-то в желудок. Я посмотрел на жену. Она отложила книгу, тоже почувствовав неладное.
«А правила нужно выполнять»? — переспросил я дочку севшим голосом. Горло перехватило спазмом. — «Я все сказал. Точка»? Он так тебе сказал?
Да, так и сказал! Слово в слово! — радостно подтвердила Галочка, думая, что играет со мной в игру. — А ты тоже слышал? Он такой хороший… Сразу видно, что очень добрый! Совсем не страшный, он улыбался.
Я сглотнул ком в горле, притянул дочь к себе и зарылся лицом в ее макушку, пахнущую шампунем и молоком. По моим щекам текли горячие, взрослые мужские слезы. Я рыдал беззвучно, сотрясаясь всем телом.
Я понял: это был Григорий. Мой суровый, колючий, невыносимый дед. Он спас мою дочку. Спустя годы после смерти он вышел на ту дорогу, махнул руками и прошептал слова своего закона той, в ком течет наша кровь. Правила нужно выполнять. Всегда. Даже если для этого придется вернуться с того света.